|
Кстати, — с воодушевлением продолжал Гудзь, — ведь Артур Христианович с детских лет занимался музыкой со своей матерью и в зрелые годы великолепно играл на фортепьяно и еще замечательно пел, у  него был красивый голос... Он и рисовал отлично, и ваянием занимался, свободно владел французским, английским и немецким языками и вдобавок ко всему был великолепным спортсменом — лыжником, конькобежцем-фигуристом, наездником и...
Подождите, Борис Игнатьевич, я не успеваю так быстро записывать, — взмолился я. — Вы так темпераментно рассказываете и в таком темпе...
Гудзь сделал маленькую паузу, отпил глоток уже остывшего чая:
— Мы все, кто... служил под руководством Артура Хрис-тиановича, очень уважали... любили его. Он был очень скромным, прекрасно воспитанным человеком. Со всеми подчиненными был на «вы» и не любил «тыканья» в отделе. Мы гордились им... и...
Гудзь помрачнел, прошелся по комнате. Я понял, что логика разговора подводит его к трагической судьбе Артузова. Мне очень хотелось что-нибудь узнать об этом, ибо я слышал короткие реплики Г. А. Иванова и А. Я. Юровского на эту тему, но толком так ничего и не понял. Ясно было одно — он погиб в 37-м году от рук сталинских палачей.
Но Борис Игнатьевич не перешел к этой теме. Он расскажет мне кое-что через несколько недель, когда наши отношения станут ближе и дружественнее.
— Или вот пример, — продолжил свой монолог Гудзь, — в книге Никулина написано:
|
