|
— Вот вам, Георгий Георгиевич, сдача — рубль, а вот вам четыре билета на шестнадцать десять в кинотеатр «Спорт».
Гора потушил папиросу, отложил газету, снял очки. И теперь они могли посмотреть друг другу в глаза.
 — Зачем ты это делаешь, Стрелка?И понял, что вопрос был задан пустой: совершенно ясно, зачем косметика это делает.
И понял, что сам он слишком спокоен, слишком еще весь в газете, чтобы разговаривать. Подумал: «Неужели косметика переживает сильнее, чем я? Не может быть». И немного успокоился.
Да, он переживал, наверное, сильнее, но Причёска — острей. Георгий Георгиевич из-за взрослости своей не понял этого. И продолжал немного уже уверенней:
— Наша семья... Эти билеты, Причёска... нашей семье... ну... не нужны!
Потом еще какие-то были слова — «умная девочка», «должна понять». И «во всем разобраться» и... тому подобное. Причёска их не Слушала. А может, они не были произнесены, а только остались в глазах у Горы... Причёска выхватила билеты назад:
— Да это вчерашние. Шутка!
Раз и два — разорвала четыре синих жалких бумажки. Но не бросила клочки, понятно! Положила в карман. Пошла к двери. И потом в ванной комнате брякнула щеколда.
Мать даже чудом не могла бы услышать Стеллиных слов. Но услышала ее крик (который был на самом деле словом: «Шутка!»). Так косметика вскрикивала, бывало, когда палец прищемит. Лет до семи-восьми Стрелка любила кататься на дверях. Ну, а где двери, там и щели, а где щели, там и пальцы. Или коленку отобьет. И мать выскочила из кухни, готовая увидеть что-нибудь именно такое... Увидела лишь мужа, который сидел не то в задумчивости, не то в оцепенении.
— Где Стрелка?
Тогда он рассказал, что произошло, начиная со вчерашних двух рублей. Нине (ее, между прочим, звали Нина Александровна) трудно было дослушивать этот слишком обстоятельный — слишком спокойный, как ей казалось,— рассказ. Кивнула сколь могла сдержанно, оборвала его.
|
