|
Это был очень важный момент. И Леня чувствовал: тут надо аккуратней, аккуратней. Но столько он уже навоевался за свои тринадцать с половиной лет, натерпелся...
— Испугалась, что родители... заругают?
 · А что, кроме «испугалась», разве нету других причин?· Ну и ответь тогда!— Опять он чувствовал, что говорит слишком сухим и резким голосом. Удержаться не мог: ведь рушилось то, на что он так надеялся.— Ответь! Ты же мне ничего ответить не можешь!
· Могу!
· Ну что?
— Если ты сам не понимаешь... Тебе и с бульдозером не объяснить!
Машка вздохнула в своем уголке, почти забытая на время их перестрелки. И вдруг сказала:
— Ты любишь своих родителей, да? А косметика своих. Опять пролетело несколько пустых мгновений. Эх, как хотелось бы Лене врезать сейчас — об этой любви так называемой, про которую очень много говорится, да что-то ее мало видать!
Но тут, наконец, он взял себя под уздцы.
— Ладно, Стел,— голос тихий, не дрогнет.— Я тоже не для себя стараюсь, пойми... Могу тебя попросить подумать немного?
В душе у нее заколебалось, засомневалось что-то.
— Попросить — можешь.
| 
