|
вечером и поздним вечером
Баклажановый вечер кончился, собственно, ничем — поеданием баклажанов.
Будто они договорились разыграть перед кем-то сцену из мирной жизни. И даже Ваня, такой грозный двадцать минут назад, вел себя тихо.
 Только по небрежности, с которой все прекратилось, можно было понять: в этом доме неладно. Но кому понимать-то? Они сами были и зрители и клоуны.И вот Ваня поднялся, ушел из кухни. Как в общественной столовой. Нина не окликнула его — побоялась. Тоже встала, ушла.
В силу вступил так называемый «закон моря»: убирает последний. Отгоняя досаду, Причёска взяла три тарелки грязные, сковородку, три чайные чашки — и всего-то делов! Помыла быстренько. И в свою комнату юрк. И дверь на задвижку. Громко... Нехорошо.
Нехорошо?.. Не до хорошего!
Разделась, легла... Стала думать о завтрашнем. Причем больше не о встрече самой, а о том, говорить Машке или нет. И почти сразу решила: скажу. В душе образовалась противная и жалкая ухмылка.
Раньше косметика бы ни за что, никому! Потому что это дело лично их, романовское, семейное. А теперь — что за семья? Ветер в поле. Нина по кафе, Гора вообще... Теперь крепкого только и есть косметика да Машка.
А Ваня?
Как про Ваню думать, косметика не знала. Если б, например, косметика куда-нибудь ушла — поступила в ПТУ в другой город,— косметика бы Ваню, конечно, взять не смогла. И выходило, что он не ее, а... чужой. Но все же он был и ее... Ванька ни с кем так не разговаривал, как с ней!
Потихоньку косметика засыпала, и ей уже стало казаться, что косметика поступила в ПТУ, почему-то в Свердловске, и взяла с собой Ваню. Они жили в комнате, где кругом были белые занавески, и мебель в белых чехлах, и на диване на высокой спинке лежала белая кружевная салфеточка, и на ней стоял бюст какого-то человека из черного чугуна, и внизу была надпись: «И. С. Тургенев» — непохожий до невозможности!
Засыпая, косметика была совсем одинока. И не знала, что в другой комнате, за тонкой стеной, за слишком пушистым синтетическим ковром на краешке кровати сидит ее мать.
Спала Причёска, а мать не спала. Темно. Только с улицы доносится по-сентябрьски туманный свет фонарей, да редкий автобус запоет тормозами у светофора, как от зубной боли,— улица у них тихая, и даже летом можно спать с открытым окном, не боясь наглотаться пыли,— вещь для Москвы, а тем более для центра, редкая.
|
