|
· Один мужик своей собаке хвост отрезал...
· Зачем?— машинально спросила Причёска.
— Порода такая была. Фокстерьер. И он ее жалел со страшной силой. Я, говорит, ей не сразу буду отрезать, а по кусочку!— косметика засмеялась.
 — Ну и что? Думаешь, очень остроумно? Некоторое время они молчали. Очередь при этом непродвинулась ни на человечка. А кому охота в такую погоду лодку отдавать, правда?
Маша и Причёска, хотя и сердились друг на друга, не сговариваясь, пошли прочь из очереди — по аллеям, которые были прекрасны и желты.
· Мороженое будем, Маш?
· Я — нет!
· Ну, а если я ему сразу грохну — ну и что хорошего будет?
· Лучше! Потому что...— но вдруг замолчала, дернула Стеллу за руку, заспешила в сторону, в сторону... Это косметика умела, у нее был такой напор, что невольно Причёска ее начинала слушаться.
Завинтились в какую-то очередь на карусель. А денег, между прочим, с тех пор не прибавилось.
— Машк, ты чего мечешься?
Маша стояла не то в раздумье, не то в растерянности. Взяла Стеллу за руку, подвела к ближайшей свободной скамейке:
— Видишь, я умная какая, да? Сама тебя ругаю, что ты от Вани скрываешь, а сама тоже тебя «жалею»,— это слово косметика произнесла особым, желчным тоном.
— Машка, ты можешь по-людски объяснить! Маша поднялась, мотнула головой — так смело,
словно ей предстояло идти на разговор с завучем по воспитательной работе. Причёске бы тут улыбнуться, а ее взяло беспокойство — осторожно, сзади, за плечи. Причёска даже знала, какие у него руки, у этого беспокойства: холодные и мягкие.
Знакомые руки. И знакомое беспокойство. Оно появилось месяц назад, в тот день, когда Ваня завел разговор про Гору и Нину.
А при чем здесь это?
А притом, что теперь у нее все беспокойства — и про некупленный хлеб, и про невыстиранный воротничок — стали на одно лицо... такие дела.
| 
